ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница

"Конечно, -- пробормотал он про себя через минуту, с каким-то чувством самоунижения, -- конечно, всех этих пакостей не закрасить и не загладить теперь никогда... а стало быть, и думать об этом нечего, а потому явиться молча, и... исполнить свои обязанности... тоже молча, и... и не просить извинения, и ничего не говорить, и... и, уж конечно, теперь всё погибло!"

И однако ж, одеваясь, он осмотрел свой костюм тщательнее обыкновенного. Другого платья у него не было, а если б и было, он, быть может, и не надел бы его, -- "так, нарочно бы не надел". Но во всяком случае циником и грязною неряхой ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница нельзя оставаться: он не имеет права оскорблять чувства других, тем более что те, другие, сами в нем нуждаются и сами зовут к себе. Платье свое он тщательно отчистил щеткой. Белье же было на нем всегда сносное; на этот счет он был особенно чистоплотен.

Вымылся он в это утро рачительно, -- у Настасьи нашлось мыло, -- вымыл волосы, шею и особенно руки. Когда же дошло до вопроса: брить ли свою щетину иль нет (у Прасковьи Павловны имелись отличные бритвы, сохранившиеся еще после покойного господина Зарницына), то вопрос с ожесточением даже был решен отрицательно: "Пусть так и остается! Ну, как подумают, что я выбрился для ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница... да непременно же подумают! Да ни за что же на свете!

И... и главное, он такой грубый, грязный, обращение у него трактирное; и... и, положим, он знает, что и он, ну хоть немного, да порядочный же человек... ну, так чем же тут гордиться, что порядочный человек? Всякий должен быть порядочный человек, да еще почище, и... и все-таки (он помнит это) были и за ним такие делишки... не то чтоб уж бесчестные, ну да однако ж!.. А какие помышления-то бывали! гм... и это всё поставить рядом с Авдотьей Романовной! Ну да, черт! А пусть! Ну и нарочно буду такой ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница грязный, сальный, трактирный, и наплевать! Еще больше буду!.."

На таких монологах застал его Зосимов, ночевавший в зале у Прасковьи Павловны.

Он шел домой и, уходя, спешил заглянуть на больного. Разумихин донес ему, что тот спит, как сурок. Зосимов распорядился не будить, пока проснется. Сам же обещал зайти часу в одиннадцатом.

-- Если только он будет дома, -- прибавил он. -- Фу, черт! В своем больном не властен, лечи поди! Не знаешь, он к тем пойдет, али те сюда придут?

-- Те, я думаю, -- отвечал Разумихин, поняв цель вопроса, -- и будут, конечно, про свои семейные дела говорить. Я уйду. Ты, как доктор, разумеется, больше ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница меня прав имеешь.

-- Не духовник же и я; приду и уйду; и без них много дела.

-- Беспокоит меня одно, -- перебил, нахмурясь, Разумихин, -- вчера я, спьяну, проболтался ему, дорогой идучи, о разных глупостях... о разных... между прочим, что ты боишься, будто он... наклонен к помешательству...

-- Ты и дамам о том же вчера проболтался.

-- Знаю, что глупо! Хошь бей! А что, вправду была у тебя какая-нибудь твердая мысль?

-- Да вздор же, говорю; какая твердая мысль! Сам ты описал его как мономана, когда меня к нему привел... Ну, а мы вчера еще жару поддали, ты то есть, этими рассказами-то ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница... о маляре-то; хорош разговор, когда он, может, сам на этом с ума сошел! Кабы знал я в точности, что тогда в конторе произошло и что там его какая-то каналья этим подозрением... обидела! Гм... не допустил бы я вчера такого разговора. Ведь эти мономаны из капли океан сделают, небылицу в лицах наяву видят... Сколько я помню, вчера, из этого рассказа Заметова, мне половина дела выяснилась. Да что! Я один случай знаю, как один ипохондрик, сорокалетний, не в состоянии будучи переносить ежедневных насмешек, за столом, восьмилетнего мальчишки, зарезал его! А тут, весь в лохмотьях, нахал квартальный, начинавшаяся болезнь ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница, и этакое подозрение! Исступленному-то ипохондрику! При тщеславии бешеном, исключительном! Да тут, может, вся-то точка отправления болезни и сидит! Ну да, черт!.. А кстати, этот Заметов и в самом деле милый мальчишка, только гм... напрасно он это всё вчера рассказал. Болтушка ужасная!



-- Да кому ж рассказал? Мне да тебе?

-- И Порфирию.

-- Так что ж, что Порфирию?

-- Кстати, имеешь ты какое-нибудь влияние на тех-то, на мать да сестру? Осторожнее бы с ним сегодня...

-- Сговорятся! -- неохотно ответил Разумихин.

-- И чего он так на этого Лужина? Человек с деньгами, ей, кажется, не противен... а ведь у них ни шиша? а ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница?

-- Да чего ты-то выпытываешь? -- раздражительно крикнул Разумихин, -- почем я знаю, шиш или ни шиша? Спроси сам, может, и узнаешь...

-- Фу, как ты глуп иногда! Вчерашний хмель сидит... До свидания; поблагодари от меня Прасковью Павловну свою за ночлег. Заперлась, на мой бонжур сквозь двери не ответила, а сама в семь часов поднялась, самовар ей через коридор из кухни проносили... Я не удостоился лицезреть...

Ровно в девять часов Разумихин явился в нумера Бакалеева. Обе дамы ждали его давным-давно с истерическим нетерпением. Поднялись они часов с семи или даже раньше. Он вошел пасмурный, как ночь, откланялся неловко, за что ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница тотчас же рассердился -- на себя, разумеется. Он рассчитал без хозяина: Пульхерия Александровна так и бросилась к нему, схватила его за обе руки и чуть не поцеловала их. Он робко глянул на Авдотью Романовну; но и в этом надменном лице было в эту минуту такое выражение признательности и дружества, такое полное и неожиданное им уважение (вместо насмешливых-то взглядов и невольного, худо скрываемого презрения!), что ему уж, право, было бы легче, если бы встретили бранью, а то уж слишком стало конфузливо. К счастью, была готовая тема для разговора, и он поскорей за нее уцепился.

Услышав, что "еще не просыпался", но "всё ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница отлично", Пульхерия Александровна объявила, что это и к лучшему, "потому что ей очень, очень, очень надо предварительно переговорить". Последовал вопрос о чае и приглашение пить вместе; сами они еще не пили в ожидании Разумихина. Авдотья Романовна позвонила, на зов явился грязный оборванец, и ему приказан был чай, который и был наконец сервирован, но так грязно и так неприлично, что дамам стало совестно. Разумихин энергически ругнул было нумер, но, вспомнив про Лужина, замолчал, сконфузился и ужасно обрадовался, когда вопросы Пульхерии Александровны посыпались наконец сряду без перерыву.

Отвечая на них, он проговорил три четверти часа, беспрестанно прерываемый и переспрашиваемый, и успел ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница передать все главнейшие и необходимейшие факты, какие только знал из последнего года жизни Родиона Романовича, заключив обстоятельным рассказом о болезни его. Он многое, впрочем, пропустил, что и надо было пропустить, между прочим и о сцене в конторе со всеми последствиями. Рассказ его жадно слушали; но когда он думал, что уже кончил и удовлетворил своих слушательниц, то оказалось, что для них он как будто еще и не начинал.

-- Скажите, скажите мне, как вы думаете... ах, извините, я еще до сих пор не знаю вашего имени? -- торопилась Пульхерия Александровна.

-- Дмитрий Прокофьич.

-- Так вот, Дмитрий Прокофьич, я бы очень, очень хотела узнать ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница... как вообще... он глядит теперь на предметы, то есть, поймите меня, как бы это вам сказать, то есть лучше сказать: что он любит и что не любит? Всегда ли он такой раздражительный? Какие у него желания и, так сказать, мечты, если можно? Что именно теперь имеет на него особенное влияние? Одним словом, я бы желала...

-- Ах, маменька, как же можно на это всё так вдруг отвечать! -- заметила Дуня.

-- Ах боже мой, ведь я совсем, совсем не таким его ожидала встретить, Дмитрий Прокофьич.

-- Это уж очень естественно-с, -- отвечал Дмитрий Прокофьич. -- Матери у меня нет, ну а дядя каждый ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница год сюда приезжает и почти каждый раз меня не узнает, даже снаружи, а человек умный; ну а в три года вашей разлуки много воды ушло. Да и что вам сказать? Полтора года я Родиона знаю: угрюм, мрачен, надменен и горд; в последнее время (а может, гораздо прежде) мнителен и ипохондрик. Великодушен и добр. Чувств своих не любит высказывать и скорей жестокость сделает, чем словами выскажет сердце. Иногда, впрочем, вовсе не ипохондрик, а просто холоден и бесчувствен до бесчеловечия, право, точно в нем два противоположные характера поочередно сменяются. Ужасно иногда неразговорчив! Всё ему некогда, всё ему мешают, а сам лежит, ничего ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница не делает. Не насмешлив, и не потому, чтоб остроты не хватало, а точно времени у него на такие пустяки не хватает. Не дослушивает, что говорят. Никогда не интересуется тем, чем все в данную минуту интересуются. Ужасно высоко себя ценит и, кажется, не без некоторого права на то. Ну, что еще?.. Мне кажется, ваш приезд будет иметь на него спасительнейшее влияние.

-- Ах, дай-то бог! -- вскричала Пульхерия Александровна, измученная отзывом Разумихина об ее Роде.

А Разумихин глянул наконец пободрее на Авдотью Романовну. Он часто взглядывал на нее во время разговора, но бегло, на один только миг, и тотчас же отводил глаза ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница. Авдотья Романовна то садилась к столу и внимательно вслушивалась, то вставала опять и начинала ходить, по обыкновению своему, из угла в угол, скрестив руки, сжав губы, изредка делая свой вопрос, не прерывая ходьбы, задумываясь. Она тоже имела обыкновение не дослушивать, что говорят. Одета она была в какое-то темненькое из легкой материи платье, а на шее был повязан белый прозрачный шарфик. По многим признакам Разумихин тотчас же заметил, что обстановка обеих женщин до крайности бедная. Будь Авдотья Романовна одета как королева, то, кажется, он бы ее совсем не боялся; теперь же, может, именно потому, что она так бедно ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница одета и что он заметил всю эту скаредную обстановку, в сердце его вселился страх, и он стал бояться за каждое слово свое, за каждый жест, что было, конечно, стеснительно для человека, и без того себе не доверявшего.

-- Вы много сказали любопытного о характере брата и... сказали беспристрастно. Это хорошо; я думала, вы перед ним благоговеете, -- заметила Авдотья Романовна с улыбкой. -- Кажется, и то верно, что возле него должна находиться женщина, -- прибавила она в раздумье.

-- Я этого не говорил, а впрочем, может быть, вы и в этом правы, только...

-- Что?

-- Ведь он никого не любит; может, и никогда не полюбит ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница, -- отрезал Разумихин.

-- То есть не способен полюбить?

-- А знаете, Авдотья Романовна, вы сами ужасно как похожи на вашего брата, даже во всем! -- брякнул он вдруг, для себя самого неожиданно, но тотчас же, вспомнив о том, что сейчас говорил ей же про брата, покраснел как рак и ужасно сконфузился. Авдотья Романовна не могла не рассмеяться, на него глядя.

-- Насчет Роди вы оба можете ошибаться, -- подхватила несколько пикированная Пульхерия Александровна. -- Я не про теперешнее говорю, Дунечка. То, что пишет Петр Петрович в этом письме... и что мы предполагали с тобой, -- может быть, неправда, но вы вообразить не можете, Дмитрий Прокофьич, как он ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница фантастичен и, как бы это сказать, капризен. Его характеру я никогда не могла довериться, даже когда ему было только пятнадцать лет. Я уверена, что он и теперь вдруг что-нибудь может сделать с собой такое, чего ни один человек никогда и не подумает сделать... Да недалеко ходить: известно ли вам, как он, полтора года назад, меня изумил, потряс и чуть совсем не уморил, когда вздумал было жениться на этой, как ее, -- на дочери этой Зарницыной, хозяйки его?

-- Знаете вы что-нибудь подробно об этой истории? -- спросила Авдотья Романовна.

-- Вы думаете, -- с жаром продолжала Пульхерия Александровна, -- его бы остановили тогда ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница мои слезы, мои просьбы, моя болезнь, моя смерть, может быть, с тоски, наша нищета? Преспокойно бы перешагнул через все препятствия. А неужели он, неужели ж он нас не любит?

-- Он ничего и никогда сам об этой истории со мною не говорил, -- осторожно отвечал Разумихин, -- но я кой-что слышал от самой госпожи Зарницыной, которая тоже, в своем роде, не из рассказчиц, и что слышал, то, пожалуй, несколько даже и странно...

-- А что, что вы слышали? -- спросили разом обе женщины.

-- Впрочем, ничего такого слишком уж особенного. Узнал я только, что брак этот, совсем уж слаженный и не состоявшийся ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница лишь за смертию невесты, был самой госпоже Зарницыной очень не по душе... Кроме того, говорят, невеста была собой даже не хороша, то есть, говорят, даже дурна... и такая хворая, и... и странная... а впрочем, кажется, с некоторыми достоинствами. Непременно должны были быть какие-нибудь достоинства; иначе понять ничего нельзя... Приданого тоже никакого, да он на приданое и не стал бы рассчитывать... Вообще в таком деле трудно судить.

-- Я уверена, что она достойная была девушка, -- коротко заметила Авдотья Романовна.

-- Бог меня простит, а я-таки порадовалась тогда ее смерти, хоть и не знаю, кто из них один другого погубил бы ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница: он ли ее, или она его? -- заключила Пульхерия Александровна; затем осторожно, с задержками и с беспрерывными взглядываниями на Дуню, что было той, очевидно, неприятно, принялась опять расспрашивать о вчерашней сцене между Родей и Лужиным. Это происшествие, как видно, беспокоило ее более всего, до страха и трепета. Разумихин пересказал всё снова, в подробности, но на этот раз прибавил и свое заключение: он прямо обвинил Раскольникова в преднамеренном оскорблении Петра Петровича, на этот раз весьма мало извиняя его болезнию.

-- Он еще до болезни это придумал, -- прибавил он.

-- Я тоже так думаю, -- сказала Пульхерия Александровна с убитым видом. Но ее очень поразило, что ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница о Петре Петровиче Разумихин выразился на этот раз так осторожно и даже как будто и с уважением. Поразило это и Авдотью Романовну.

-- Так вы вот какого мнения о Петре Петровиче? -- не утерпела не спросить Пульхерия Александровна.

-- О будущем муже вашей дочери я и не могу быть другого мнения, -- твердо и с жаром отвечал Разумихин, -- и не из одной пошлой вежливости это говорю, а потому... потому... ну хоть по тому одному, что Авдотья Романовна сама, добровольно, удостоила выбрать этого человека. Если же я так поносил его вчера, то это потому, что вчера я был грязно пьян и еще... безумен; да, безумен ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница, без головы, сошел с ума, совершенно... и сегодня стыжусь того!.. -- Он покраснел и замолчал. Авдотья Романовна вспыхнула, но не прервала молчания. Она не промолвила ни одного слова с той самой минуты, как заговорили о Лужине.

А между тем Пульхерия Александровна, без ее поддержки, видимо находилась в нерешимости. Наконец, запинаясь и беспрерывно посматривая на дочь, объявила, что ее чрезвычайно заботит теперь одно обстоятельство.

-- Видите, Дмитрий Прокофьич... -- начала она. -- Я буду совершенно откровенна с Дмитрием Прокофьичем, Дунечка?

-- Уж конечно, маменька, -- внушительно заметила Авдотья Романовна.

-- Вот в чем дело, -- заторопилась та, как будто с нее гору сняли позволением сообщить свое ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница горе. -- Сегодня, очень рано, мы получили от Петра Петровича записку в ответ на наше вчерашнее извещение о приезде. Видите, вчера он должен был встретить нас, как и обещал, в самом вокзале. Вместо того в вокзал был прислан навстречу нам какой-то лакей с адресом этих нумеров и чтобы нам показать дорогу, а Петр Петрович приказывал передать, что он прибудет к нам сюда сам сегодня поутру. Вместо того пришла сегодня поутру от него вот эта записка... Лучше всего, прочтите ее сами; тут есть пункт, который очень меня беспокоит... вы сейчас увидите сами, какой это пункт, и... скажите мне ваше откровенное ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница мнение, Дмитрий Прокофьич! Вы лучше всех знаете характер Роди и лучше всех можете посоветовать.

Предупреждаю вас, что Дунечка уже всё разрешила, с первого шагу, но я, я еще не знаю, как поступить, и... и всё ждала вас.

Разумихин развернул записку, помеченную вчерашним числом, и прочел следующее:

"Милостивая государыня Пульхерия Александровна, имею честь вас уведомить, что по происшедшим внезапным задержкам встретить вас у дебаркадера не мог, послав с тою целью человека, весьма расторопного. Равномерно лишу себя чести свидания с вами и завтра поутру, по неотлагательным сенатским делам и чтобы не помешать родственному свиданию вашему с вашим сыном и Авдотьи Романовны ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница с ее братом. Буду же иметь честь посетить вас и откланяться вам в вашей квартире не иначе как завтрашний день, ровно в восемь часов пополудни, причем осмеливаюсь присовокупить убедительную и, прибавлю к тому, настоятельную просьбу мою, чтобы при общем свидании нашем Родион Романович уже не присутствовал, так как он беспримерно и неучтиво обидел меня при вчерашнем посещении его в болезни и, кроме того, имея лично к вам необходимое и обстоятельное объяснение по известному пункту, насчет коего желаю узнать ваше собственное истолкование. Имею честь при сем заранее предуведомить, что если, вопреки просьбе, встречу Родиона Романовича, то принужден буду немедленно удалиться ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница, и тогда пеняйте уже на себя. Пишу же в том предположении, что Родион Романович, казавшийся при посещении моем столь больным, через два часа вдруг выздоровел, а стало быть, выходя со двора, может и к вам прибыть. Утвержден же в том собственными моими глазами, в квартире одного, разбитого лошадьми, пьяницы, от сего умершего, дочери которого, девице отъявленного поведения, выдал вчера до двадцати пяти рублей, под предлогом похорон, что весьма меня удивило, зная, при каких хлопотах собирали вы сию сумму. При чем, свидетельствуя мое особое почтение уважаемой Авдотье Романовне, прошу принять чувства почтительной преданности

вашего покорного слуги

П. Лужина".

-- Что мне теперь делать ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница, Дмитрий Прокофьич? -- заговорила Пульхерия Александровна, чуть не плача. -- Ну как я предложу Роде не приходить? Он так настойчиво требовал вчера отказа Петру Петровичу, а тут и его самого велят не принимать! Да он нарочно придет, как узнает, и... что тогда будет?

-- Поступите так, как решила Авдотья Романовна, -- спокойно и тотчас же отвечал Разумихин.

-- Ах, боже мой! Она говорит... она бог знает что говорит и не объясняет мне цели! Она говорит, что лучше будет, то есть не то что лучше, а для чего-то непременно будто бы надо, чтоб и Родя тоже нарочно пришел сегодня в восемь часов и чтоб они ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница непременно встретились... А я так и письма-то не хотела ему показывать, и как-нибудь хитростью сделать, посредством вас, чтоб он не приходил... потому он такой раздражительный... Да и ничего я не понимаю, какой там пьяница умер, и какая там дочь, и каким образом мог он отдать этой дочери все последние деньги... которые...

-- Которые так дорого вам достались, маменька, -- прибавила Авдотья Романовна.

-- Он был не в себе вчера, -- задумчиво проговорил Разумихин. -- Если бы вы знали, что он там наговорил вчера в трактире, хоть и умно... гм! О каком-то покойнике и о какой-то девице он действительно мне ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница что-то говорил вчера, когда мы шли домой, но я не понял ни слова... А впрочем, и я сам вчера...

-- Лучше всего, маменька, пойдемте к нему сами и там, уверяю вас, сразу увидим, что делать. Да к тому же пора, -- господи! Одиннадцатый час! -- вскрикнула она, взглянув на свои великолепные золотые часы с эмалью, висевшие у ней на шее на тоненькой венецианской цепочке и ужасно не гармонировавшие с остальным нарядом. "Женихов подарок", -- подумал Разумихин.

-- Ах, пора!.. Пора, Дунечка, пора! -- тревожно засуетилась Пульхерия Александровна, -- еще подумает, что мы со вчерашнего сердимся, что так долго нейдем. Ах, боже мой!

Говоря это, она суетливо набрасывала ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница на себя мантилью и надевала шляпку; Дунечка тоже оделась. Перчатки на ней были не только заношенные, но даже изодранные, что заметил Разумихин, а между тем эта явная бедность костюма даже придавала обеим дамам вид какого-то особенного достоинства, что всегда бывает с теми, кто умеет носить бедное платье. Разумихин с благоговением смотрел на Дунечку и гордился, что поведет ее. "Та королева, -- думал он про себя, -- которая чинила свои чулки в тюрьме, уж конечно, в ту минуту смотрела настоящею королевой и даже более, чем во время самых пышных торжеств и выходов".

-- Боже мой! -- воскликнула Пульхерия Александровна, -- думала ли ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница я, что буду бояться свидания с сыном, с моим милым, милым Родей, как теперь боюсь!.. Я боюсь, Дмитрий Прокофьич! -- прибавила она, робко взглянув на него.

-- Не бойтесь, маменька, -- сказала Дуня, целуя ее, -- лучше верьте в него. Я верю.

-- Ах, боже мой! Я верю тоже, а всю ночь не спала! -- вскричала бедная женщина.

Они вышли на улицу.

-- Знаешь, Дунечка, как только я к утру немного заснула, мне вдруг приснилась покойница Марфа Петровна... и вся в белом... подошла ко мне, взяла за руку, а сама головой качает на меня, и так строго, строго, как будто осуждает... К добру ли это? Ах ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница, боже мой, Дмитрий Прокофьич, вы еще не знаете: Марфа Петровна умерла!

-- Нет, не знаю; какая Марфа Петровна?

-- Скоропостижно! И представьте себе...

-- После, маменька, -- вмешалась Дуня, -- ведь они еще не знают, кто такая Марфа Петровна.

-- Ах, не знаете? А я думала, вам всё уж известно. Вы мне простите, Дмитрий Прокофьич, у меня в эти дни просто ум за разум заходит. Право, я вас считаю как бы за провидение наше, а потому так и убеждена была, что вам уже всё известно. Я вас как за родного считаю... Не осердитесь, что так говорю. Ах, боже мой, что это у вас правая рука! Ушибли ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница?

-- Да, ушиб, -- пробормотал осчастливленный Разумихин.

-- Я иногда слишком уж от сердца говорю, так что Дуня меня поправляет... Но, боже мой, в какой он каморке живет! Проснулся ли он, однако? И эта женщина, хозяйка его, считает это за комнату? Послушайте, вы говорите, он не любит сердца выказывать, так что я, может быть, ему и надоем моими... слабостями?.. Не научите ли вы меня, Дмитрий Прокофьич? Как мне с ним? Я, знаете, совсем как потерянная хожу.

-- Не расспрашивайте его очень об чем-нибудь, если увидите, что он морщится; особенно про здоровье очень не спрашивайте: не любит.

-- Ах, Дмитрий Прокофьич, как тяжело быть матерью ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница! Но вот и эта лестница... Какая ужасная лестница!

-- Мамаша, вы даже бледны, успокойтесь, голубчик мой, -- сказала Дуня, ласкаясь к ней, -- он еще должен быть счастлив, что вас видит, а вы так себя мучаете, -- прибавила она, сверкнув глазами.

-- Постойте, я загляну вперед, проснулся ли?

Дамы потихоньку пошли за отправившимся по лестнице вперед Разумихиным, и когда уже поровнялись в четвертом этаже с хозяйкиною дверью, то заметили, что хозяйкина дверь отворена на маленькую щелочку и что два быстрые черные глаза рассматривают их обеих из темноты. Когда же взгляды встретились, то дверь вдруг захлопнулась, и с таким стуком, что Пульхерия Александровна чуть не ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница вскрикнула от испуга.

III

-- Здоров, здоров! -- весело крикнул навстречу входящим Зосимов. Он уже минут с десять как пришел и сидел во вчерашнем своем углу на диване. Раскольников сидел в углу напротив, совсем одетый и даже тщательно вымытый и причесанный, чего уже давно с ним не случалось. Комната разом наполнилась, но Настасья все-таки успела пройти вслед за посетителями и стала слушать.

Действительно, Раскольников был почти здоров, особенно в сравнении со вчерашним, только был очень бледен, рассеян и угрюм. Снаружи он походил как бы на раненого человека или вытерпливающего какую-нибудь сильную физическую боль: брови его были сдвинуты, губы сжаты, взгляд ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница воспаленный. Говорил он мало и неохотно, как бы через силу или исполняя обязанность, и какое-то беспокойство изредка появлялось в его движениях.

Недоставало какой-нибудь повязки на руке или чехла из тафты на пальце для полного сходства с человеком, у которого, например, очень больно нарывает палец, или ушиблена рука, или что-нибудь в этом роде.

Впрочем, и это бледное и угрюмое лицо озарилось на мгновение как бы светом, когда вошли мать и сестра, но это прибавило только к выражению его, вместо прежней тоскливой рассеянности, как бы более сосредоточенной муки. Свет померк скоро, но мука осталась, и Зосимов ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница, наблюдавший и изучавший своего пациента со всем молодым жаром только что начинающего полечивать доктора, с удивлением заметил в нем, с приходом родных, вместо радости, как бы тяжелую скрытую решимость перенесть час-другой пытки, которой нельзя уж избегнуть. Он видел потом, как почти каждое слово последовавшего разговора точно прикасалось к какой-нибудь ране его пациента и бередило ее; но в то же время он и подивился отчасти сегодняшнему умению владеть собой и скрывать свои чувства вчерашнего мономана, из-за малейшего слова впадавшего вчера чуть не в бешенство.

-- Да, я теперь сам вижу, что почти здоров, -- сказал Раскольников, приветливо целуя мать и сестру ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница, отчего Пульхерия Александровна тотчас же просияла, -- и уже не по-вчерашнему это говорю, -- прибавил он, обращаясь к Разумихину и дружески пожимая ему руку.

-- А я так даже подивился на него сегодня, -- начал Зосимов, очень обрадовавшись пришедшим, потому что в десять минут уже успел потерять нитку разговора с своим больным. -- Дня через три-четыре, если так пойдет, совсем будет как прежде, то есть как было назад тому месяц, али два... али, пожалуй, и три? Ведь это издалека началось да подготовлялось... а? Сознаётесь теперь, что, может, и сами виноваты были? -- прибавил он с осторожною улыбкой, как бы всё еще боясь его ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница чем-нибудь раздражить.

-- Очень может быть, -- холодно ответил Раскольников.

-- Я к тому говорю, -- продолжал Зосимов, разлакомившись, -- что ваше совершенное выздоровление, в главном, зависит теперь единственно от вас самих. Теперь, когда уже с вами можно разговаривать, мне хотелось бы вам внушить, что необходимо устранить первоначальные, так сказать, коренные причины, влиявшие на зарождение вашего болезненного состояния, тогда и вылечитесь, не то будет даже и хуже. Этих первоначальных причин я не знаю, но вам они должны быть известны. Вы человек умный и, уж конечно, над собой наблюдали. Мне кажется, начало вашего расстройства совпадает отчасти с выходом вашим из университета. Вам без занятий ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница оставаться нельзя, а потому труд и твердо поставленная перед собою цель, мне кажется, очень бы могли вам помочь.

-- Да, да, вы совершенно правы... вот я поскорей поступлю в университет, и тогда всё пойдет... как по маслу...

Зосимов, начавший свои умные советы отчасти и для эффекта перед дамами, был, конечно, несколько озадачен, когда, кончив речь и взглянув на своего слушателя, заметил в лице его решительную насмешку. Впрочем, это продолжалось мгновение. Пульхерия Александровна тотчас же принялась благодарить Зосимова, в особенности за вчерашнее ночное посещение их в гостинице.

-- Как, он у вас был и ночью? -- спросил Раскольников, как будто встревожившись. -- Стало быть ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница, и вы тоже не спали после дороги?

-- Ах, Родя, ведь это всё только до двух часов было. Мы с Дуней и дома-то раньше двух никогда не ложились.

-- Я тоже не знаю, чем его благодарить, -- продолжал Раскольников, вдруг нахмурясь и потупясь. -- Отклонив вопрос денежный, -- вы извините, что я об этом упомянул (обратился он к Зосимову), -- я уж и не знаю, чем это я заслужил от вас такое особенное внимание? Просто не понимаю... и... и оно мне даже тяжело, потому что непонятно: я вам откровенно высказываю.

-- Да вы не раздражайтесь, -- засмеялся через силу Зосимов, -- предположите, что вы мой первый ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница пациент, ну, а наш брат, только что начинающий практиковать, своих первых пациентов, как собственных детей, любит, а иные почти в них влюбляются. А я ведь пациентами-то не богат.

-- Я уж не говорю про него, -- прибавил Раскольников, указывая на Разумихина, -- а тоже, кроме оскорблений и хлопот, ничего от меня не видал.

-- Эк ведь врет! Да ты в чувствительном настроении, что ли, сегодня? -- крикнул Разумихин.

Он увидал бы, если б был проницательнее, что чувствительного настроения тут отнюдь не было, а было даже нечто совсем напротив. Но Авдотья Романовна это заметила. Она пристально и с беспокойством следила за братом.

-- Про вас ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница же, маменька, я и говорить не смею, -- продолжал он, будто заученный с утра урок, -- сегодня только мог я сообразить сколько-нибудь, как должны были вы здесь, вчера, измучиться в ожидании моего возвращения. -- Сказав это, он вдруг, молча и с улыбкой, протянул руку сестре. Но в улыбке этой мелькнуло на этот раз настоящее неподдельное чувство. Дуня тотчас же схватила и горячо пожала протянутую ей руку, обрадованная и благодарная. В первый раз обращался он к ней после вчерашней размолвки. Лицо матери осветилось восторгом и счастьем при виде этого окончательного и бессловного примирения брата с сестрой.

-- Вот за это-то я его ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница и люблю! -- прошептал всё преувеличивающий Разумихин, энергически повернувшись на стуле. -- Есть у него эти движения!..

"И как это у него всё хорошо выходит, -- думала мать про себя, -- какие у него благородные порывы, и как он просто, деликатно кончил всё это вчерашнее недоумение с сестрой -- тем только, что руку протянул в такую минуту да поглядел хорошо... И какие у него глаза прекрасные, и какое всё лицо прекрасное!.. Он собой даже лучше Дунечки... Но, боже мой, какой у него костюм, как он ужасно одет! У Афанасия Ивановича в лавке Вася, рассыльный, лучше одет!.. И так бы вот, так бы, кажется, и бросилась ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница к нему, и обняла его, и... заплакала, -- а боюсь, боюсь... какой-то он, господи!.. Вот ведь и ласково говорит, а боюсь! Ну чего я боюсь?.."

-- Ах, Родя, ты не поверишь, -- подхватила она вдруг, спеша ответить на его замечание, -- как мы с Дунечкой вчера были... несчастны! Теперь, как уже всё прошло и кончилось и все мы опять счастливы, -- можно рассказать. Вообрази, бежим сюда, чтоб обнять тебя, чуть не прямо из вагона, а эта женщина, -- а, да вот она! Здравствуй, Настасья!.. Говорит она нам вдруг, что ты лежишь в белой горячке и только что убежал тихонько от доктора ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница, в бреду, на улицу и что тебя побежали отыскивать. Ты не поверишь, что с нами было! Мне как раз представилось, как трагически погиб поручик Потанчиков, наш знакомый, друг твоего отца, -- ты его не помнишь, Родя, -- тоже в белой горячке и таким же образом выбежал и на дворе в колодезь упал, на другой только день могли вытащить. А мы, конечно, еще более преувеличили. Хотели было броситься отыскивать Петра Петровича, чтобы хоть с его помощию... потому что ведь мы были одни, совершенно одни, -- протянула она жалобным голосом и вдруг совсем осеклась, вспомнив, что заговаривать о Петре Петровиче еще довольно опасно, несмотря на то "что ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница все уже опять совершенно счастливы".


documentbagxwjp.html
documentbagydtx.html
documentbagylef.html
documentbagyson.html
documentbagyzyv.html
Документ ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 2 страница